Музей Средневековья. История Средних Веков, культура и тайны тысячелетней цивилизации
Философия Средних ВековНа главную

Философия Средних Веков

Философия Средних Веков

 

Введение в средневековую философию

 

Одно время было широко распространено впечатление, будто изучающий развитие философии только выиграет, если совершит прыжок от Платона и Аристотеля прямо к Фрэнсису Бэкону и Декарту, опуская рассмотрение и послеаристотелевской греческой мысли, и средневековой философии. Считалось, что философия средних веков зависит от христианской теологии таким образом и настолько, что это исключало всякую подлинную философскую рефлексию.

Существовала также тенденция едва ли не отождествлять ее с обесценившимся аристотелизмом, лишенным оригинального и творческого духа самого Аристотеля и сосредоточившимся на тривиальных и утомительных вопросах. Опять-таки получила почти общее признание та мысль, что в средние века не было сколько-нибудь ценных логических разработок. Поэтому если бы кого-то привлекала свободная метафизическая спекуляция или создание впечатляющих мировоззрений, он поступил бы благоразумно, отбросив средневековые спекуляции как подавленные теологией и обратившись к Декарту, Спинозе и Лейбницу. Если бы некто не доверял метафизической спекуляции и хотел найти традицию философской рефлексии, которая имеет прочные опытные основания, ему лучше было бы заняться изучением развития британского эмпиризма. А если бы некто хотел сосредоточить свое внимание на логике, ему полезно было бы перейти от логики Аристотеля (а возможно, логики стоиков) прямо к логическим разработкам нашего времени. Во всех этих областях средневековую мысль можно было бы благополучно обойти как темный и бесплодный эпизод - во всяком случае, в том, что касается философии и логики.

Сегодня мы лучше понимаем преемственность между философиями античности, средних веков, Возрождения и нового времени. Нет необходимости подробно разбирать здесь связи между античной и средневековой мыслью. Достаточно отметить, что в Римской империи христианская мысль какое-то время сосуществовала с нехристианской греческой философией и что такой мыслитель, как св. Августин, который умер в 430 г. и пользовался в средние века огромным влиянием, принадлежал к античности. В следующих главах мы увидим, каким образом греко-римская философия становилась материалом для философской рефлексии в средние века и в разной степени включалась в тогдашние системы мысли.

Если взяться, так сказать, с другого конца, то мы столкнемся с трудностью в установлении четких границ периодов средневековья, Возрождения и нового времени. Если, например, в характеристике Возрождения мы будем подчеркивать как возросшее знание классической литературы, так и все более частое использование в качестве литературного языка народных диалектов, а не латыни, мы должны помнить, что огромное количество сочинений было переведено с греческого (прямо или опосредствованно) на латинский во второй половине XII в. и в первые десятилетия XIII в.

Мы должны также помнить, что одно из величайших произведений итальянской литературы - "Божественная комедия" Данте - было создано в XIII столетии, а в следующем веке Петрарка и Боккаччо писали по-итальянски и Чосер положил начало литературному английскому языку. Вместе с тем на первоначальном этапе развития так называемой философии нового времени продолжали использовать латынь - пример тому Декарт и Спиноза. Опять-таки, подчеркивая научные достижения Возрождения, мы должны по крайней мере принять к сведению, что иных представителей науки, только-только нарождавшейся в эпоху позднего средневековья, и великих ученых эпохи Возрождения связывала большая духовная общность, нежели некоторых возрожденческих натурфилософов и великих представителей науки того времени.

Что касается переходного этапа между средневековой и новой философиями, то здесь легко обмануться полемическими установками первых философов нового времени. Фрэнсис Бэкон и Декарт яростно выступали против схоластического аристотелизма; однако философы долгие годы продолжали применять категории и принципы, использовавшиеся средневековыми мыслителями. Было бы ошибкой приписывать то, что можно назвать схоластическими элементами в философиях таких мыслителей, как Декарт, Мальбранш и Лейбниц, интересу к классической литературе, проявившемуся в эпоху Возрождения.

Первые философские занятия Декарта не выходили за рамки схоластической традиции, восходящей к средним векам. И хотя развитие его ума приняло другое направление, все же влияние ранних штудий оказалось непреходящим. Мальбранш находился под сильным воздействием Августина, тогда как Лейбниц весьма хорошо знал философскую литературу, принадлежащую к средневековой традиции или порожденную ею. Более того, влияние последней очевидно в его сочинениях. Далее, мы можем проследить связь между средневековой философией права и философией права Джона Локка. Да и вообще эмпиризм Локка не так уж чужд всем сторонам средневековой мысли, как иногда полагали.

В XVIII в. философам французского Просвещения нравилось думать, что благодаря им разум наконец вступил в свои права и что термины "средние века" и "темные века" являются синонимами. В XIX в. возросшее понимание исторического процесса и серьезные исторические исследования явно изменили эту точку зрения. За исключением людей, совершенно далеких от исторических исследований, никто уже всерьез не думал, что можно дать последовательное и адекватное изложение развития европейской культуры и общества, просто опустив период средневековья. И общепризнанно - даже те, кто не питает особой симпатии к религиозным верованиям средних веков, не являются тут исключением, - что адекватное изложение развития европейской мысли и философии невозможно, если не принимать во внимание средневековую философию. Однако хотя акцент на преемственности европейской философии не лишен смысла, его необходимо уравновесить признанием прерывности и различий.

Например, те историки, которые подчеркивали в философии Декарта схоластические элементы, идущие от средних веков, безусловно, сослужили полезную службу. Они показали абсурдность предположения о том, будто философия, пережив смерть, которая наступила после закрытия императором Юстинианом философских школ в Афинах в 529 г., внезапно возродилась в лице Декарта во Франции и Фрэнсиса Бэкона в Англии. В то же время, когда Декарт использует какой-то термин, взятый из средневековой философии, это отнюдь не означает, будто он употребляет его в том же смысле, что и средневековые предшественники. На это обращал внимание и сам Декарт. Далее, хотя Спиноза употребляет такие термины, как "субстанция" и "причина", было бы серьезной ошибкой думать, что он имеет в виду точно то же самое, что и св. Фома Аквинский в XIII в.

Рассуждения об исторических периодах иногда подвергали критике. И верно, конечно, не только то, что очень трудно установить ясные и четкие границы периодов, скажем средних веков и Возрождения, но также и то, что, делая такую попытку, мы рискуем упустить важные факты. Например, некоторые исторические факты по крайней мере позволяют "продлить" Возрождение назад. И есть достаточные основания сомневаться, скажем, в том, следует ли классифицировать Николая Кузанского (1401-1464) как мыслителя позднего средневековья или Возрождения. Можно привести аргументы в пользу обеих позиций. И понятно, почему законность подобных классификаций ставится под вопрос.

Однако хотя разделение на исторические периоды, возможно, свидетельствует о тиранической власти обобщений над умом и замутняет ясное понимание совпадений и элементов преемственности, было бы преувеличением считать, что такого рода разделение бесполезно или не имеет реальных исторических оснований.

Конечно, мы не можем установить жестких границ. Но бессмысленно отрицать, что существуют периоды, поддающиеся приблизительному различению и обладающие собственными специфическими качествами. Например, средневековые общественные структуры характеризовались свойствами, резко отличными от характеристик греческого общества и отсутствующими в нашем современном индустриальном обществе. А те верования, которые составляли общий идейный фон в средневековом христианском мире и определяли выбор философских проблем, подлежащих обсуждению, отсутствовали на протяжении большей части истории античного мира', и едва ли можно сказать, что они имеют в современном обществе то синтезирующее и координирующее влияние, какое имели в средние века. Опять-таки в то время как в средневековом христианском мире теология считалась высочайшей наукой, доступной для человека, в современном мире она явно утратила господствующее положение, и сегодня слово "наука" обычно обозначает естественные науки, которые развивались начиная со средних веков и оказали глубокое и чреватое серьезными последствиями воздействие на человеческую жизнь, общество и мышление.

Поэтому в любом исследовании средневековой философии следует принимать во внимание элементы и преемственности, и прерывности. Если удобства ради мы станем исчислять средневековую мысль начиная примерно с 800 г., года коронации Карла Великого, то историк должен выявить связи между ранней средневековой философией и тем, что ей предшествовало. Одновременно он обязан прояснить характерные особенности не только средневековой философии в целом, но также ее ведущих представителей и интеллектуальных течений. В идеале философские идеи должны быть соотнесены, когда это уместно, с внефилософскими факторами, поскольку философия не ведет совершенно уединенную и самодостаточную жизнь, не связанную с другими культурными явлениями и общественными структурами. Однако осуществить этот идеал в небольшой работе невозможно, даже если бы автор обладал достаточной компетентностью.

Вполне можно возразить, что, хотя все сказанное в сущности правильно, оно все же отнюдь не доказывает, что средневековая философия заслуживает изучения не одними лишь историками. Если средневековая философия составляет - а это действительно так - неотъемлемую часть общего развития европейской мысли вплоть до нашего времени, то всякий, кто желает изучить этот процесс в целом, очевидно, должен получить какое-то представление о философии средневековья. Кроме того, конечно, нужны специалисты по средневековой мысли.

Однако законность исторических исследований в этой области отнюдь не доказывает, что исследователь, интересующийся философскими проблемами в том виде, как они формулируются сегодня, должен ломать голову над философией средних веков. Тенденция пренебрегать средневековой философией и перескакивать от Аристотеля прямо к Фрэнсису Бэкону и Декарту может вызвать совершенно обоснованные возражения со стороны историка. В то же время она, возможно, вполне оправданна, если исходить из содержания средневековой мысли. Наконец, мы уже отмечали тот довольно очевидный момент, что подчеркивание преемственности должно быть уравновешено признанием прерывности и наличия характерных особенностей.

Одной из особенностей средневекового мышления было, конечно, господство христианской теологии. Выбор тем для философского обсуждения в значительной степени обусловливался теологическими предпосылками. И даже если религиозные верования не диктовали, к каким выводам философы должны приходить, они, во всяком случае, диктовали, по крайней мере в некоторых областях, к каким выводам философы приходить не должны. Единственно по этой причине самостоятельная философская рефлексия была жестко ограничена.

Далее, средневековая философия принадлежала к докритической эпохе. Некоторые основные ее допущения были подвергнуты сомнению и более не могут считаться непреложными. В общем, средневековая философия является частью мира, ушедшего в прошлое. Конечно, тот мир существовал. И он открыт для всякого, кто хочет его изучить и пытается понять. Однако это уже не наш мир. Действительно, современный студент-философ, не разделяющий посылок средневековых мыслителей, вероятно, сможет больше почерпнуть у Платона или Аристотеля, нежели у Бонавентуры, Аквината или Дунса Скота.

Рассмотрим в первую очередь существовавшие в средние века отношения между философией, с одной стороны, и религиозными и теологическими убеждениями - с другой. Каково бы ни было поведение людей, очевидно, что для средневековой Европы была характерна гораздо большая однородность религиозных верований, чем для современного западного мира. И совершенно естественно, что религиозная вера должна была оказывать влияние на философию. На философское мышление влияет не только его прошлое, но также исторический контекст и внефилософские факторы.

В последние столетия возникновение и развитие отдельных наук оказывало многообразное влияние на философское мышление. В средние века главным внефилософским фактором, влиявшим на философию, была религиозная вера. Более того, ведущие средневековые мыслители обычно были теологами. Поэтому вполне естественно, что религиозные и теологические убеждения оказывали определенное воздействие на выбор тем для обсуждения и их трактовку. И если в последние столетия темы и точки зрения предлагали науки, то в средние века это было делом религиозной веры и теологии.

Однако это отнюдь не означает, что влияние религиозных и теологических убеждений было для философии исключительно вредным.

Во-первых, ранее сложившаяся религиозная вера могла расширить и действительно расширила спектр философской проблематики. Как мы увидим впоследствии, в середине XIII в. на факультете искусств Парижского университета существовала заметная тенденция отождествлять философию с мыслью Аристотеля. Однако философствующие теологи гораздо меньше увлекались мыслью о том, что этот греческий философ воплощает собой венец человеческой мудрости. Профессор Этьен Жильсон доказывал, в частности, что иудео-христианская традиция оказывала мощное оплодотворяющее и стимулирующее влияние, предлагая свежие проблемы и точки зрения.

Во-вторых, ошибочно думать, будто в средние века теология господствовала над философией в том смысле, что философ просто предлагал аргументы, доказывающие истинность положений, отстаиваемых Церковью. Совершенно ясно: коль скоро человек, будучи религиозным, верил в истинность определенного положения, он не мог бы в то же время утверждать, что человеческий разум способен доказать его ложность, - если, правда, он не был бы готов признать теорию двойственной истины, согласно которой высказывание одновременно может быть истинным с точки зрения теологии и ложным - с точки зрения философии.

Поэтому если бы философ, являвшийся также верующим христианином, думал, что доказал истинность высказывания, противоречащего какому-либо положению христианской веры, он должен был бы либо признать свое рассуждение уязвимым, либо отказаться от своей веры, либо заключить, что то, что он считал истиной веры, в действительности таковой не является.

Однако это никоим образом не означает, что философ, будучи христианином и веря в истинность определенного положения, должен был бы также утверждать, что его истинность может быть доказана посредством философского рассуждения. Например, Уильям Оккам верил в человеческое бессмертие. Но он не верил в способность философа доказать, что человек имеет духовную и бессмертную душу. Однако он не утверждал и что философия может доказать обратное. Критикуя аргументы своих предшественников, он просто расширял область истин веры, лежащих за пределами философии. Иначе говоря, сужал область философии.

Что касается утверждения о том, что средневековая философия была докритической, мы должны провести различение. Если под критической философией мы понимаем философию Иммануила Канта, то очевидно, что средневековые мыслители принадлежали к докритической эпохе.

Если же, характеризуя философию средних веков как докритическую, мы имеем в виду наивность средневековых мыслителей и их неспособность поднять вопрос о посылках, то наша характеристика карикатурна. Безусловно, они не думали, что человеческое знание - это просто знание идей как порождений субъекта или что человеческое мышление творит реальность. Они не считали область человеческого знания неограниченной, но их общей посылкой был реализм. Субъективному идеалисту или человеку, который сомневается в возможности познать реальность, внешнюю для ума, это допущение может показаться наивным. Однако у современных британских философов оно бы вряд ли вызвало возражение. Во всяком случае, средневековый мыслитель был точно так же способен либо неспособен критиковать посылки или допущения других философов, как и любой другой.

Ясно осознать собственные основные посылки и подвергнуть их критическому исследованию - задача не из легких. Критика идей, аргументов и допущений других мыслителей является, однако же, для философов достаточно обычным занятием. И средневековые мыслители предавались ему с такой же готовностью, как и философы более позднего времени.

Вообще говоря, очевидно, что, поскольку их общим основанием была религиозная вера, мы не найдем в эпоху средневековья таких ясно очерченных и резко противоположных друг другу мировоззрений, как в более поздние времена. Но это не отменяет факта, что в XIV в. некоторые посылки и аргументы, развитые ведущими метафизиками предшествующего столетия, были подвергнуты радикальной критике. Представление, будто средневековые философы были некритичны (отличное от представления о них как о докритических, т.е. докантовских, мыслителях), обязано своим существованием главным образом отождествлению средневековой философии с мыслью одного-двух почтенных философов, чьи аргументы считаются - сейчас неважно, справедливо или несправедливо, - основанными на непродуманных допущениях.

Что же касается мнения, будто средневековые философы посвятили себя обсуждению тривиальных и утомительных вопросов, мы с легкостью можем отвергнуть представление о том, что они предавались жарким спорам о количестве ангелов, которые могли бы плясать на кончике, иглы. Это представление не соответствует действительности. Ведь ангелы мыслились ими как духовные существа, тогда как пляска предполагает тело.

Поэтому вопрос о том, сколько ангелов могло бы плясать на кончике иглы, был бы для средневекового теолога или философа хорошим примером псевдовопроса. В то же время впечатление, что внимание философов средних веков было поглощено утомительными и устаревшими проблемами, не во всем основывается на карикатурном изображении средневековой философии. Оно имеет и другие основания.

Положим, человек убежден, что Бога, о котором можно было бы говорить, не существует, и даже считает такой разговор бессмысленным. Он, безусловно, найдет средневековое обсуждение аргументов в пользу существования Бога и обсуждение Аквинатом смысла предикатов, приписываемых Богу, утомительным и никчемным. Но позитивистское отрицание метафизики распространяется на много более широкую область, нежели средневековая метафизика. И здесь нет нужды обсуждать этот вопрос, хотя стоит заметить, что позитивист, вероятно, должен испытывать большее уважение к средневековым метафизикам, которые прилагали все усилия, пытаясь дать точную и ясную формулировку тому, что хотели сказать, - нежели к иным метафизикам гораздо более позднего времени, печально известным темной и туманной манерой выражать собственные мысли.

Одной из причин, по которой у современного читателя могло бы сложиться неблагоприятное впечатление о философских спорах средневековья, является ощущение, будто они носили преимущественно академический характер, увлекали преподавателей университетов как своего рода игра в бисер и в них подозрительно отсутствует горячий интерес к фундаментальным проблемам человеческого существования. Разумеется, учитывая более или менее общее для всех них основание - религиозную веру, - такое положение дел можно считать вполне объяснимым Однако впечатление сухого интеллектуализма и удаленности от "жизненных проблем" все же может остаться.

Современную британскую философию тоже обвиняли в сосредоточенности на тривиальных и утомительных вопросах и в пренебрежении жизненно важными проблемами. Действительно, хотя современная аналитическая философия отмечена явным сходством со средневековой мыслью (на определенных ее стадиях), первая дает более серьезные основания для обвинений, нежели последняя. Ибо средневековые мыслители все же, несомненно, обсуждали жизненно важные для человека проблемы - пусть даже на взгляд современного читателя слишком сухо и рассудочно - главным образом потому, что люди тогда искали руководства к жизни скорее в христианской вере, нежели в философии в узком смысле слова.

Однако в обоих случаях - и относительно средневековой мысли, и относительно современной британской философии - уместно спросить, обращаются ли они к темам, которые можно с полным правом назвать философскими, - к темам, которые имеют тенденцию в той или иной форме возникать снова и снова на протяжении всего существования философии. По мнению пишущего эти строки, в обоих случаях следует ответить утвердительно. Если кто-то предпочитает философствование, скажем, Мигеля де Унамуно или Льва Шестова, это его личное дело.

Но утверждать, что средневековая мысль либо современная британская философия не есть "настоящая" философия, - значит употреблять слово "философия" в смысле более узком, нежели область его общепринятого и законного значения. Очевидно, что философские проблемы возникают в том или ином контексте. В средние века этот контекст зачастую был теологическим. Например, вопрос о том, является или не является понятие бесконечного ряда внутренне противоречивым, был сформулирован в контексте идеи божественного творения. Возможно или невозможно творение "от века"? Часто вопросы ставились, скажем, в контексте теории Аристотеля. Например, должны ли мы - исходя из Аристотелева учения о субстанциальных формах и различии между биологическим ("растительным"), чувственным и разумным уровнями души - сказать, что в человеке присутствует несколько субстанциальных форм или же только одна?

Подобные вопросы могут показаться исследователю до такой степени исторически обусловленными, что некоторые из них кажутся сегодня совершенно неуместными, а другие - уместными лишь тем, кто разделяет религиозные верования средневековья. Однако, поразмыслив, мы убедимся, что эта точка зрения чревата крайними выводами.

Например, Аквинат, утверждая, что невозможность бесконечного ряда (т. е. ряда событий, который не имеет определимого первого члена или начала) никогда не была доказана, говорил как философ, а не как теолог. Ибо в качестве теолога он был, так сказать, уверен, что мир имеет начало, что был мысленно определимый первый момент времени. Однако он не рассматривал то, в чем был уверен, как истину веры, из которой следует, что положение вещей не может быть иным. Поэтому он был волен обсуждать возможность бесконечного ряда как открытый вопрос.

Далее, говоря о субстанциальных формах, средневековые мыслители обсуждали подлинно философскую тему - природу человека. Сегодня для нас привычнее обсуждать значения терминов "сознание" и "тело" и отношения между сознанием и телом. Однако это один из способов, каким выражается возникающая снова и снова проблема, которую в средние века формулировали по-другому.

Надо признать, что такие выражения, как "вечные проблемы философии", уязвимы для критики. Возьмем, например, проблему человеческой свободы - в психологическом, а не политическом смысле. В разное время эта проблема. поднималась и обсуждалась в разных контекстах - то в теологическом, то в свете картины мира, понимаемого как механическая система, то в свете современной глубинной психологии. Если мы захотим сформулировать эту проблему совсем кратко, то, скорее всего, будем говорить об одной и той же проблеме, снова и снова возникающей в разных контекстах. Однако если мы изложим ее в той форме, в какой она представлялась, скажем, Канту, то, скорее всего, будем рассматривать ее как отличную от проблемы, как она представляется в свете современной психологии. Каждый способ ее выражения имеет свои достоинства и недостатки. И если мы выберем второй, нам придется применить его и к проблемам, обсуждавшимся средневековыми философами.

В то же время ясно, что существуют определенные постоянные предпосылки, порождающие, по сути, одну и ту же проблему или узнаваемо сходные проблемы. Например, в обыденном языке мы употребляем универсальные термины. То же, разумеется, делали и люди средневековья. Поэтому не так уж трудно понять затянувшиеся средневековые дискуссии о значении и референции универсальных терминов, а также и то обстоятельство, что средневековые философы обсуждали подлинную, возникающую снова и снова философскую проблему.

Очевидно, тот факт, что средневековые мыслители обсуждали подлинные и действительно важные философские проблемы, еще не доказывает, что они нашли их решение. Так что говорить о средневековом решении проблемы на самом деле имеет не больше смысла, чем говорить о решении проблемы греками или мыслителями нового времени. Подобно терминам "греческая философия" и "философия нового времени", термин "средневековая философия" охватывает мысль многих людей.

Однако некоторые из средневековых мыслителей отличались бесспорно выдающимися умственными способностями. И мы, конечно, не можем заранее исключить возможность, что они сказали нечто достойное внимания или пролили некоторый свет на обсуждавшиеся проблемы. Что касается решений, то нельзя стать философом, просто соглашаясь с решениями проблем, предложенными другими людьми. Если же мы в целом одобряем решение, данное тем или иным философом - будь то философ античный, средневековый или современный, - это одобрение должно быть результатом нашего личного размышления. Мы можем, однако, прийти к философии, следуя мысли философа прошлого, если только не считаем ее божественным откровением или совокупностью неоспоримых догм. Многие люди обрели стимул к философскому размышлению в диалогах Платона. И по меньшей мере некоторые нашли его в мысли того или иного средневекового философа.

Некоторые замечания об употреблении термина "средневековая философия" уже высказаны. Однако в этой вводной главе, возможно, будут уместны кое-какие дополнительные пояснения.

Прежде всего, слово "философия" в средние века, как и в античности, имело значительно более широкий смысл, нежели сегодня. Было бы неточно утверждать, что оно подразумевало все человеческое знание, полученное независимо от божественного откровения или от того, что считалось божественным откровением. Медицина, например, рассматривалась как практическое искусство и не включалась в состав философии. Астрономия же относилась к естественной философии.

После средних веков развитие отдельных наук постепенно привело к сужению области применения термина "философия". Однако у такого мыслителя XIII в., как Аквинат, этот термин охватывал то же, что и у Аристотеля. Была проведена четкая граница между философией и христианской теологией, или "священным учением", поскольку считалось, что теология опирается на посылки, сообщенные в божественном откровении. В то же время зачаточные или примитивные формы естественных наук считались философскими дисциплинами, и в психологии не проводилось различения между проблемами, которые сегодня посчитали бы научными, и проблемами, которые и теперь еще рассматриваются как философские. В этой книге основное внимание будет уделено темам, которые могут считаться философскими исходя из норм современного словоупотребления. Однако мы будем рассматривать исторический период, когда возникшего в новое время различия между философией, с одной стороны, и отдельными науками с другой, еще не существовало.

Термином "средневековый" мы будем обозначать период приблизительно от коронации Карла Великого в 800 г. до конца XIV в. Но эти даты, разумеется, нельзя считать реальными границами: они взяты по соображениям удобства. Более того, мы не можем хорошо изложить средневековую философию, ничего не сказав о св. Августине и о промежутке времени от падения Римской империи до оживления литературы и учености в эпоху Каролингского возрождения.

Уже был упомянут тот весьма очевидный факт, что термин "средневековая философия" охватывает мысль большого числа людей. Другими словами, средневековая философия не была некоей монолитной системой. Ее также нельзя отождествить с мыслью св. Фомы Аквинского, которая в средние века не занимала того исключительного положения, какое в недавнем прошлом было даровано ей католической церковью. Разумеется, мы едва ли найдем в средневековой философии столь различные мировоззрения, как, скажем, мировоззрения Юма и Гегеля или Остина и Карла Ясперса. Этому есть одна очевидная причина. Как бы серьезно средневековые мыслители ни отличались друг от друга в своих оценках способности философа доказать истины о Боге, о цели или задаче человеческой жизни и т. д., их объединяла общность религиозной веры. В то же время средневековая философия как целое заключала в себе большое многообразие, которое становится тем очевиднее, чем внимательнее мы присматриваемся. Например, философии Аквината (XIII в.) и Николая из Огрекура (XIV в.) характеризуются принципиально важными различиями.

В ранний период, когда философия почти не отличалась от логики или диалектики, теологи - что было естественно - склонялись к тому, чтобы видеть в философии служанку или орудие теологии. Ибо до тех пор, пока логика не развилась в формальную науку, которая уже могла считаться самостоятельной, естественно было думать, что она обеспечивает инструменты для повсеместного использования. А теология считалась тогда высшей из наук. С течением времени, как мы увидим, понятие философии чрезвычайно расширилось и была признана ее автономия. В XIV в. тесный союз между философией и теологией, который можно было видеть, скажем, в творчестве Аквината, начал распадаться. Метафизические аргументы мыслителей XIII в., касавшиеся, например, существования Бога или бессмертия души, были подвергнуты критике.

Сфера философски доказуемого значительно сузилась. И можно думать, что некоторые философы позднего средневековья, с их сосредоточенностью на логических исследованиях и аналитическим складом ума, чувствовали бы себя почти как дома на философском факультете современного британского университета. Они были, правда, верующими людьми, однако были склонны относить свои религиозные убеждения к сфере веры, лежащей за пределами области философского доказательства.

По крайней мере в одном смысле средневековые философы писали чрезвычайно ясно: они пытались точно выразить то, что именно имели в виду. Может показаться, правда, что их сочинениям недостает глубины, особенно если рассматривать глубину и туманность как синонимы. Однако их вряд ли можно обвинить в неуместной велеречивости, смутности мысли, неумении проводить различения или в замене точной формулировки броскими метафорами и привлекательными образами. По сравнению с иными позднейшими философами их мысль ясна и часто выражена без всяких прикрас, с характерной тщательной экономией слов.

В то же время современный исследователь средневековой философии сталкивается порой со значительной трудностью понимания их языка. Я не имею в виду использование латыни. Эта трудность, обусловленная незнакомыми терминологией и категориями, встречается и при переводах. В этой книге сделана попытка упростить терминологию, насколько это возможно. Однако уместно сделать некоторые предварительные замечания.

Во-первых, в высшей степени желательно определенное знание греческой философии, в особенности аристотелизма, хотя, конечно, его могут возместить даваемые ad hoc объяснения значений терминов. Например, изучающий средневековую философию должен быть способен понять, когда термин "материя" используется в смысле Аристотелевой "первоматерии". Иначе он неправильно истолкует, скажем, утверждение о том, что материя не существует сама по себе, и вообразит, что здесь развивается некая форма идеализма.

Во-вторых, мы, очевидно, не вправе безоговорочно предполагать, что некое конкретное слово используется средневековым писателем в том значении, какое естественно для английского читателя. Например, латинское слово species в одном контексте действительно может обозначать вид в том смысле, в каком мы говорим о видах и родах (genera). Однако в другом контексте оно может означать видоизменение ума, или идею. Далее, в одном контексте - этическом слово "благое" может использоваться в том смысле, в каком благие поступки противоположны дурным, тогда как в другом контексте оно может употребляться в онтологическом смысле, будучи предикатом чего угодно, когда это последнее рассматривается как предмет желания, влечения или воли.

Еще одним примером, о котором уже упоминалось, является слово "наука" (scientia). Сегодня оно используется главным образом в отношении естественных наук, хотя мы говорим также о науках социальных. Однако средневековый философ, говоря о "науке", имеет в виду совокупность высказываний, истинность которых известна, поскольку они следуют из первоначал, или посылок, истинность которых либо самоочевидна, либо удостоверяется какой-то более высокой наукой.

Так, согласно Аквинату, метафизика есть наука, поскольку ее первоначала самоочевидно истинны, тогда как теология является наукой по той причине, что ее первоначала, или предельные посылки, были сообщены Богом в откровении, а их истинность удостоверяется самим божественным знанием. Другими словами, чтобы понять средневековых философов, мы должны изучить их язык, овладеть их специальным словарем - особыми значениями, какие они придают словам обыденного языка.

Эта ситуация, конечно, не исключительна. Читая Канта, например, мы должны изучить значения специальных терминов, таких, как "трансцендентальная аналитика", которые, конечно же, не входят в нашу обиходную речь. Такие мыслители, как Локк и Беркли, правда, не ставят нас перед необходимостью изучать подразумеваемые новые значения множества намеренно придуманных специальных терминов. Однако здесь мы вынуждены разгадывать особые употребления обычных слов, таких, как "идея". Свой собственный словарь - у Мартина Хайдеггера. И даже Дж.Л.Остин, которого едва ли можно заподозрить в языковой помпезности, тоже ввел несколько специальных терминов, необходимых для выражения его мыслей.

В XII столетии англичанин Иоанн Солсберийский резко критиковал варварские лингвистические новшества философов и логиков. И с точки зрения ценителя чистой классической латыни его критика, несомненно, была оправданна. Однако вряд ли можно выдвинуть философски основательное возражение против изобретения специальных терминов в философии и логике, если они выполняют определенные функции и если эти функции не могут быть столь же успешно, и притом без громоздкого многословия, выполнены уже существующими терминами.

Действительно, если средневековые мыслители хотели выразить и определенные понятия греческой мысли, и свои собственные идеи в сжатой форме, они вряд ли могли обойтись без словарных нововведений, против которых восставали литературные консерваторы вроде Иоанна Солсберийского. Однако надо признать, что проблему понимания средневековых философов не разрешишь просто и единственно изучением их специального словаря.

Например, когда Оккам говорит о терминах первичной и вторичной интенции, он употребляет специальные слова, но не так уж трудно понять, что он имеет в виду. Термины первичной интенции подразумевают вещи. Например, в утверждении "человек смертен" слово "человек" является условным знаком, который подразумевает людей - в том смысле, что смертность приписывается людям как предикат.

Термины вторичной интенции подразумевают другие знаки. Например, в утверждении, что виды являются подразделениями родов, слово "виды" подразумевает не непосредственно вещи, но имена классов, таких, как "человек" и "лев", которые уже подразумевают вещи. Однако когда Аквинат говорит, что Бог есть свое собственное существование и что он есть существование или бытие само по себе (ipsum esse), он выдвигает метафизическое утверждение, явно странное с точки зрения обыденного словоупотребления и не могущее относиться ни к чему, кроме Бога. В каком-то смысле, конечно, понять это утверждение - значит понять, как употребляются специальные слова. Но это не есть просто пример логической классификации. За этим стоит некая метафизика.

Если говорить кратко, язык средневековых философов является полуискусственным. Но отправной пункт для них обыденный язык, который обогащается (а некоторые сказали бы - обезображивается) специальными терминами, частью введенными для передачи понятий греческой философии, частью созданными или приспособленными для выражения идей средневековых мыслителей.

Выше упоминалось об общем основании религиозной веры и об отношениях между философией и теологией в средние века. У читателя может сложиться впечатление, что западная философия в эту эпоху ограничивалась христианским миром. Однако на самом деле существовали и выдающиеся иудейские философы, как Маймонид, и знаменитые исламские философы, как Авиценна и Аверроэс (если называть их именами, под которыми они были известны христианским мыслителям). В историях философии сложилась тенденция рассматривать иудейскую и исламскую философии средневековья с точки зрения их связей с творчеством христианских писателей и их влияния на последних. Эта практика, безусловно, уязвима для критики.

И специалист по истории иудейской и исламской мысли избрал бы в своих работах иную перспективу. В то же время упомянутая практика достаточно естественна, если рассматривать средневековую философию как неотъемлемую фазу развития европейской мысли. Как бы то ни было, необходимо остановиться на иудейской и исламской философиях средних веков, даже если сказанное о них будет неадекватно с точки зрения специалистов в соответствующих областях.

 


Текст воспроизводится с некоторыми изменениями по изданию:

Коплстон Ч.Ф. История средневековой философии. / Пер.с англ. И.Борисовой; Послесловие М.Гарнцева. –
М.: Энигма, 1997. – 512 с.


 

Литература Средних Веков

Новости

  
Октябрь, 14
Улучшены многие разделы сайта. В частности, начала наполняться сокровищница. Наслаждайтесь варварским золотом!
   
Май, 12
Сайт открылся! Более 100 статей, 2000 иллюстраций,
великолепные карты, эксклюзивные материалы о всех сторонах средневековой жизни!
   

 

Апрель, 24
Состоялось открытие интернет-магазина электронных книг Александра Зорича ZorichBooks.com. Интернет-магазин ZorichBooks.com создан специально для торговли электронными книгами (файлами) Александра Зорича от лица самого автора. Магазин расположен по адресу: zorichbooks.com

 

Книги по истории и культуре Средневековья

Друзья

 Магазин электронных книг Александра Зорича
 Писатель Александр Зорич
 X Legio

 

Реклама

 Новые космические приключения Андрея Румянцева "Пилот на войне": скачай книгу прямо сейчас оттуда, где лежат все романы серии "Завтра война"
Назад

Назад

В начало разделаВпередВперед
 

 

 


2012 (с) Александр Зорич
Писатель Александр Зорич