Музей Средневековья. История Средних Веков, культура и тайны тысячелетней цивилизации
Рефераты по историиНа главную

Рефераты

Рефераты по истории

Инакомыслие в средневековой культуре

реферат

 

Содержание

Введение

 

1. Ценностные ориентации культуры Средневековья

 

2. Ереси девиантные и не-девиантные

 

3. Катары

 

4. Альбигойцы

 

Выводы

 

 

1. Ценностные ориентации культуры Средневековья

VI-X вв. были для европейской культуры периодом относительной стабильности и исключительно медленного накопления интеллектуального и материального потенциала. Разумеется, речь идет именно о стабильности культуры как семиотического пространства и системы ценностных ориентаций, поскольку те или иные стилевые колебания, локальные всплески и локальные катастрофы происходили и в указанный период.

К концу VIII в. наметились политическое устройство и границы основных европейских государств. Стабилизировался институт папства. Латынь была окончательно признана языком интеллектуального взаимообмена. Произошло четкое разграничение "сфер ответственности" между светской и духовной властями.

Это состояние – относительная гармония, достигаемая в стабильности – до некоторой степени характеризует и средневековую культуру в целом, то есть не только период VIII-X вв., но и XI-XIV вв.

"Культура Средневековья взяла у древности идею статической гармонии. Движение у Аристотеля и у средневековых перипатетиков направлено от чего-то неподвижного к чему-то неподвижному – за вычетом круговых движений по сферическим концентрам. Но это не только космология и физика. Статична и канонична вся культура. Время – это земное отображение внеземной, вневременной неподвижной вечности. От статичной космологии Средних веков можно было перейти к динамической гармонии Нового времени, разрушив статические каноны культуры в целом." (Б.Г.Кузнецов Идеи и образы Возрождения, стр.32)

Подобная квалификация средневековой культуры справедлива как некое обобщающее описание в том случае, если мы будем сравнивать Средние века с Возрождением и Новым временем.

Однако если рассматривать колебания культуры внутри относительно короткого отрезка времени (семь-десять веков), то мы увидим, что утверждение о статичности средневековой культуры в большей степени справедливо именно для VI-X вв., нежели для последующего периода.

В то время Европа переживала череду катаклизмов, которые не способствовали развитию культуры или формированию каких-либо особых, новых форм мышления. Не успели вчерашние готы, лангобарды, франки и тевтоны превратиться в оседлых маркграфов, ярлов и дюков Испании, Италии, Франции и Германии, как новые волны "варваров"-язычников и иноверцев захлестнули Центральную и Западную Европу. Впрочем, прерывая размеренное течение жизни и уничтожая материальные предпосылки к радикальным изменениям ментальности в целом, определенные культуротворческие функции эти вторжения выполняли.

В Испанию, на острова и побережье Италии вторглись арабы-мусульмане, что нашло свое выражение в "Балладе о короле Родерихе", "Песне о Роланде", цикле песен о Гильоме Оранжском. Гунны Аттилы и созданное ими впоследствии эфемерное государство на Дунае вдохновляли авторов скандинавских песен об Этли и Гуннаре, на материале которых создана германская "Песнь о Нибелунгах" – признанный шедевр средневековой литературы. Наконец, непрестанные набеги викингов вдоль всего побережья Европы, на Англию и Ирландию стимулировали развитие древнеанглийской и древнескандинавской поэзии.

"Всё проходит, ничего не остается, кроме подвигов и памяти о них" – вот подлинное (вне-христианское) кредо многих представителей военно-аристократического сословия той эпохи и связанных с ними людей искусства. По поводу положения литературы в системе координат средневековой культуры уместно также вспомнить оценку, данную этому феномену К.Бруком: "В... двенадцатом веке наиболее значительными и оригинальными художественными открытиями были Готическая архитектура и поэзия на национальных языках... между ними, вполне вероятно, существовала какая-то связь..." (Брук К. Возрождение XII в., стр.125).

Когда некоторые исследователи (например, Питирим Сорокин) говорят о том, что все искусство (в том числе литература) Средневековья было религиозным по духу и букве, они допускают приблизительно такую же ошибку, как если бы мы сказали, что в XIX в. все искусство было по своей сути научным.

Даже такие "специализированные" жанры, как жития святых и экземплы (небольшие притчи и рассказы, используемые священниками низших рангов на проповедях) во многих случаях оказываются независимыми эстетическими объектами, в которых присутствие христианской морали служит лишь своеобразной приправой к самоценному художественному сюжету.

Ни в готическом соборе, ни в житии святого, ни тем более в лирике трубадуров или куртуазном романе нельзя искать какой-то один, прежде всего конфессиональный смысл. Иными словами, горние устремления глубоко верующих христиан, в особенности профессиональных богословов-интеллектуалов и монахов, уравновешивались более приземленными, опредмеченными интересами светских правителей и третьего сословия. Также не следует забывать о "народной", "карнавальной" культуре (Бахтин), по природе своей не-христианской, не-интеллектуальной, вообще вне-идейной и вне-идеологической.

В частности, такие всечасно декларируемые и теоретически разделяемые подавляющим большинством членов общества ценности как Бог, Вера, Надежда, Любовь, Святость в действительности подвергались глубокому осмыслению лишь в рамках христианской науки, к которой были причастны преимущественно интеллектуалы-клирики, монахи, наиболее просвещенные монархи и дворяне. Это были ценности культуры элитной, которые, собственно, и позволили П.Сорокину назвать средневековую культуру в целом идеациональной.

Вместе с тем следует заметить, что указанные ценности разделялись элитой общества наряду с такими ценностями "второго ряда" как благочестие, целомудрие и вассальная верность, а также и с такими как богатство, эстетическое совершенство, военная и политическая сила, стабильность.

Несколько позднее, вместе с формированием куртуазного кодекса, возникает еще одна, дополнительная ценностная "подсистема", включающая в себя набор этикетных правил и шаблонов сексуальной коммуникации в высших слоях общества, следование которым становится этическим кодексом знати. В добавление к идеалу святого формируется идеал рыцаря.

Эта "рыцарская" ценностная подсистема становится вровень с системой христианских ценностных ориентаций и, несмотря на то, что ее требования на практике выполняются редко, именно она придает средневековой культуре дополнительное измерение, утрата которого впоследствии, в XVII в., вызвала к жизни роман "Дон Кихот" – своеобразный реквием Сервантеса по ажурной ценностной иерархии былой эпохи, а в XIX в. позволила создать традицию романтического "переписывания" Средневековья.

"Многие предполагают, что существует только один тип совершенного человеческого характера, – пишет У.Джеймс, рассуждая о рыцарственности и святости. – Им кажется, что человек, обладающий характером известного рода, должен быть признан абсолютно лучшим из людей, вне вопроса о социальном значении его деятельности и его экономической функции. Тип святого и тип рыцаря или джентльмена всегда были соперниками в притязании на это абсолютное совершенство. Оба типа, до некоторой степени, сливались в воинствующих религиозных орденах."

Из сделанных нами акцентов на ценностях элитной культуры не следует, что с нашей точки зрения степень набожности крестьян и ремесленников была ниже, чем дворян, или что они не разделяли ценностных ориентаций христианской культуры. Однако подобное отношение к народу – как к безбожникам и богохульцам – было характерно для средневековой элиты.

"То Бог вложил в простолюдина // чистую душу христианина", вышедшее из-под пера рыцаря Гартмана фон Ауэ, следует воспринимать как нарочитый художественный прием, построенный на контрасте с господствовавшим представлением о простолюдинах. Но нет дыма без огня: в народной культуре, по сравнению с элитной, акценты были действительно переставлены. В народной культуре с большим энтузиазмом принимались такие христианские ценности, как Общинность, Чудо, Священнодействие, и с меньшей – Надежда, Святость, Любовь.

Например, не лишенная прагматизма народная вера в чудесные исцеления была куда более весомым аргументом в пользу католических королей, чем "просто" любовь христианина к королю как ближнему своему. Широко известен тот факт, что королевская власть была сакрализована, монархи считались помазанниками Божиими и восхождение каждого нового правителя на престол должно было быть завалидировано папской курией. Папа, являясь наместником Бога на земле, давал монарху санкцию на правление.

Поскольку практически все папы считались чудотворцами, часть их святости символически сообщалась монарху. И несмотря на то, что в своих разъяснительных письмах и трактатах папы отказывали королям в сверхъестественных умениях, на уровне массового сознания акт миропомазания ставил королей в один ряд со святыми чудотворцами и наделял их различными сверхчеловеческими качествами.

Когда мы говорим о сверхъестественной природе королевской власти (и, стало быть, самих властителей), уместно вспомнить, что особо памятные монархи могли наделяться в литературе мафусаиловыми летами. Например, императору франков Карлу Великому в "Песне о Роланде" приписывается двухсотлетний возраст и длинная, белая как лунь борода, признак опытности и магических способностей ("Ваш государь и стар и седовлас. // Ему за двести лет, как я слыхал").

Но если для представителей элиты оправдание легитимности королевской власти – легитимности как династической, так и личной – проводилось либо через христианские представления о природе и строе политической власти, либо (и более часто) через грубые аргументы вроде бисмарковских "железа и крови", то для laboratores (третье сословие, занятое производительным трудом) особый вес приобретала сила традиции, по сути своей магической и дохристианской.

Конунги-чудотворцы, короли-чудотворцы, совмещающие в одном лице политическую власть и магическое могущество, центрировали вокруг своей персоны социальный универсум подконтрольной им территории и уравновешивали институты Церкви, наделенные силой христианского знания и правом отправления культа. Более того, не только личная воля короля, но даже его плоть в некоторых случаях могла стать едва ли не главным национальным достоянием.

"При норвежском конунге Хальвдане Черном... "были такие урожайные годы, каких не было ни при каком другом конунге"; когда он умер, труп его не стали хоронить в одном месте, но разделили на четыре части и части эти погребли в курганах в четырех главных областях страны, ибо норвежцы считали, что "обладание телом" – или одной из его частей – "обеспечит им урожайные годы." (Блок М. Короли-чудотворцы, стр. 129)

Уместно также вспомнить, что христианская система ценностей, будучи не без труда ассимилирована прибрежными средиземноморскими регионами к VI в., столкнулась в глубине Европы, в Иберии, Британии, Галлии и Германии отнюдь не со стоицизмом или римским государственным культом, а с мощной архаической традицией родоплеменных сообществ "варварской" культуры. При сравнении с христианским мышлением архаическое мышление оказывается по-своему рациональным.

В частности, христианских священников и миссионеров европейские язычники воспринимали в первую очередь не как утешителей и духовных наставников, но как чародеев и колдунов, владеющих различными магическими способностями: как благими, так и опасными. Это приводило к различным эксцессам и несообразностям, которые свидетельствуют в пользу того, что христианство манифестировало трансцендирующее девиантное мышление не только по отношению к высоко цивилизованному Риму, но и – в плоскости противостояния веры и разума как продуцента прагматического "техне" – по отношению к архаической культуре Европы.

Например, в некоторых местностях люди, встретив священника, осеняли себя крестным знамением, ибо встреча со служителем культа слыла недобрым предзнаменованием. В Датском королевстве даже в XI в. священников, как и колдуний, считали ответственными за ненастье и эпидемии и порою преследовали с большой жестокостью. И, более того, уже в XIII в., когда в христианнейшей Франции случилась эпидемия, крестьяне одной деревни в качестве умилостивительной жертвы (!) умертвили собственного священника (Блок М. Короли-чудотворцы, стр.152). Во всех этих случаях архаическое сознание выказывает свою "рационализирующую" наивность, которую трудно назвать подкупающей.

Параллельно с борьбой против языческой псевдо-рациональности ортодоксия вела борьбу за умы и сердца варварских королей, принявших христианство в арианской, еретической редакции, в которой не признавалось единосущие Отца и Сына. Разумеется, ортодоксы-католики в первую очередь уверяли варварскую знать в том, что на их стороне куда более эффективная магическая сила, чем у еретиков-ариан. "Во Франкском королевстве католическая церковь стала союзником королей, тогда как в Вестготском и Бургундском (где исповедовали арианство) католическая церковь была им оппозицией, – пишет В.Д.Савукова, переводчица и комментатор Григория Турского. – Этим она способствовала победе франков в их дальнейшей политической борьбе и в процессе образования Франкского государства сумела сделать католическую религию одной из основ для консолидации разноплеменного и разноязычного населения прежней римской провинции в единое общественное целое."

Упомянутый исторический "сюжет" – обращение части варварских королей и их подданных из арианства в католичество – и систематическая борьба с различными формами архаического мышления были по существу единственными в Раннем Средневековье событиями, в которых можно усмотреть борьбу институтов легитимации против "рациональных" девиаций.

Однако чересчур рискованно утверждать, что приведенные сюжеты могут служить иллюстрацией какой-либо особой культуротворческой функции христианства. Это был скорее процесс, который, отталкиваясь от терминологии А.Дж.Тойнби, можно назвать внутренней духовной колонизацией территорий, уже первично цивилизованных контактами с греко-римской, а затем христианской культурами.

В целом до XI в. европейская культура существовала как статическая, замкнутая, самодовлеющая семиотическая система, в которой, в свете сказанного, можно выделить три подсистемы:

– (1) "высокая", элитная интеллектуальная культура духовенства;

– (2) элитная культура знати;

– (3) народная культура.

При этом две последних, в отличие от первой, разделяли как христианские, так и пред-христианские, идущие из глубин архаического общества, ценностные ориентации, проанализированные выше.

Три категории социокультурного членения христианского мира были различны, но дополняли друг друга: каждая нуждалась в прочих. Их гармоничное единство и было "телом" общества.

Институты легитимации, функционирующие в первую очередь под генерализующим началом Церкви и, во вторую очередь, под управлением адаптирующихся к национальной и региональной специфике светских правителей, санкционируют и подкрепляют своей властью то конкретное видение и прочтение норм социокультурного взаимодействия субъектов, которое теоретически напрямую вытекает из "законов Божеских и людских", а практически нуждается в профессиональной теологической и юридической герменевтике.

На основании сказанного следует заключить, что, сделавшись духовным стержнем, поводырем и – вместе с тем – ингибитором развития средневековой культуры, христианская религия тем самым стала основным источником и проводником нормы, легитимного мышления. А девиантное мышление, сыгравшее роль поляризатора общества и катализатора процессов развития культуры, было манифестировано рядом представителей христианской науки, а также ересями и учениями как христианского, так и нехристианского происхождения.

 

2. Ереси девиантные и не-девиантные

Уже в IV в. появляются строгие богословские различения между понятиями "ересь", "отступничество", "язычество" и "безбожие", а впоследствии многократно даются и доуточняются определения еретика, одержимого, колдуна, грешника и социального поведенческого девианта (смутьяна, мятежника). Несмотря на богатую письменную традицию (а, возможно, и благодаря ей) эти понятия как в средневековом философствовании (антропологическом, политическом, социальном), так и в юриспруденции постоянно смешивались, перетекали одно в другое, порой умышленно подтасовывались, а порой простодушно не различались.

Например, действия франкского пресвитера, который интриговал против епископа Сидония (одного из святых католической церкви), Григорий Турский квалифицирует следующим образом: "...когда человек не внемлет в церкви святителю Божию, которому вручены овцы, чтобы пасти их, и завладевает властью, не данной ему ни Богом, ни людьми, это можно понять только как ересь".

Заметим, что речь идет всего лишь о борьбе за власть и о превышении должностных полномочий. Порицаемый пресвитер не посягает ни на дух, ни да букву Писания, то есть в крайнем случае является злостным интриганом, но никак не еретиком в смысле строгих определений. Таким образом, мы видим, что лицо, совершающее те или иные неблаговидные поступки, то есть являющееся девиантом социальным, могло быть причислено к еретикам, девиантам последовательным и убежденным, выступающим в определенном смысле не против "поверхности", а против оснований культуры.

С другой стороны, весьма часты были сближения "язычников" (иноверцев) и еретиков с одержимыми. В "Короновании Людовика" папа римский, услышав кощунственную тираду из уст предводителя сарацинов, говорит аббату: "Да этот турок, видно, одержимый! // Я изумлен, – клянусь Святым Денисом! – // Что в ад его досель не вверг спаситель."

В рамках средневековой ментальности подобное отношение к иноверцам и еретикам вполне оправдано: только безумец, будучи оповещен о посмертном воздаянии по заслугам, может отвращаться от духовной нормы, которой самоосознавало себя христианство.

В силу указанных причин приступать к изучению функций инакомыслия в европейской культуре следует с особой осторожностью и проводить его в несколько этапов. Во-первых, следует четко различать между девиантным поведением (как оно понимается в социологии) и девиантным мышлением (в смысле данного нами в п.1.1. определения). Например, уместно вспомнить, что такая специфически средневековая форма социальных девиаций как крестовые походы детей негласно поощрялась и санкционировалась институтами легитимации и являлась органическим продолжением паттернов средневековой культуры. То есть, сколь бы дикими не представлялись нам подобные факты с формально гуманистических позиций, мы не можем квалифицировать их как проявление девиантного мышления.

Во-вторых, часть религиозных, политических и правовых учений, которые квалифицировались в Средние Века как еретические, в действительности нельзя счесть результатами девиантного мышления, поскольку они не отвергали ценностей и ценностных иерархий культуры, а "всего лишь" критиковали некоторые элементы политического и социального устройства общества, либо, развивая свою теорию целиком и полностью в рамках христианских доктрины и предания, приходили к "неудобным" выводам, которые по каким-либо причинам осуждались институтами легитимации. Такие учения мы назовем не-девиантными ересями, поскольку они разворачивались в соответствии с генеральными паттернами культуры, либо выражали конфликт между какими-либо двумя из трех означенных выше ценностных подсистем средневековой культуры в рамках существовавшей парадигматики.

Напротив, те ереси, которые были направлены против фундаментальных оснований средневековой культуры, против ценностей, общих для всех трех подсистем, то есть именно те, в которых можно обнаружить паттерны девиантного мышления как такового, мы будем называть ересями-девиантами.

 

3. Катары

Наиболее ярко девиантное мышление было манифестировано в Средние века ересью катаров, название которой происходит от греческого katharos, "чистые". Таким образом, слово "катар" обозначает практически то же самое, что и позднейшее английское "пуританин" (от англ.pure, "чистый"). Как название для религиозной секты термин "катары" впервые возникает применительно к последователям епископа Новатиана в III в., а несколько позднее используется в христианской полемике как одно из самоназваний ближневосточных манихеев. В историю непосредственно европейской культуры катары вошли как распространенное еретическое движение, в разные периоды Средних Веков существовавшее в Италии ("каццари", "гаццари"), Германии ("кетцеры"), Франции и Фландрии ("пифилы", "пифлы").

Также средневековые авторы называют катаров "арианами" и "манихеями" в соответствии с их религиозными убеждениями и "ткачами" в соответствии с профессиональной ориентацией катаров, для которых ткачество было одной из немногих не-табуированных профессий. Иногда катаров смешивают с вальденсами, что неправомерно, поскольку вальденсы представляли собой самостоятельную секту милленаристского, а не дуалистического толка.

Также катаров иногда именуют в соответствии с названиями местностей и городов, где ересь получала наибольшее распространение: альбигойцами (от города Альби в Лангедоке), альбанцами (Альба в Пьемонте), тулузанами (Тулуза). Поскольку термин "катаризм" в русской научной традиции не прижился, мы будем для обозначения совокупности воззрений катаров употреблять более благозвучный термин "альбигойство".

В соответствии с господствующей теорией средневековые европейские катары позаимствовали свое учение от болгарских богомилов, а те, в свою очередь, от восточных манихеев.

По крайней мере, манихеев (III в.) и катаров (XI в.) принято обычно рассматривать как звенья одной и той же цепи идейного наследования, признавая при этом, что некоторые звенья вплоть до настоящего момента не установлены и восстановить полную картину процесса культурной диффузии мы не можем за недостаточностью данных.

Принципиально важной характеристикой альбигойства был дуализм, в целом подобный тому, который мы уже встречали в манихейской доктрине: благое начало сотворило невидимую, духовную вселенную, а злое начало породило материальный мир. Внутри движения катаров не было единодушия по поводу соотносимости этих начал. "Абсолютные" дуалисты утверждали их полное равенство, "умеренные" полагали благое начало вечным и главенствующим, злое начало – находящимся в подчиненном положении и в конечном итоге подлежащим уничтожению. Интересно, что болгарские богомилы и итальянские "альбанцы" в большинстве своем были дуалистами умеренными, в то время как почти все внеиталийские западноевропейские катары, в частности альбигойцы, исповедовали дуализм в его жесткой, абсолютной форме.

Первые письменные свидетельства о катарах относятся к 1022 г., то есть к началу XI в. В этом году в Орлеане, в присутствии короля Роберта Благочестивого были приговорены к сожжению 30 катаров. Примечательно, что десятеро из них были канониками католической церкви Святого Креста, оказался в их числе и исповедник французской королевы. Тремя годами позднее появление катаров было зафиксировано в Льеже и Аррасе. До конца XI в. не появляется свидетельств о существовании катарских сект на севере Франции, однако большинство исследователей согласно с тем, что таковые секты существовали тайно.

В том же XI в. секты катаров появляются в Италии, Германии и Англии. На протяжении XII в. движение катаров приобретает широкий размах. Процессы над катарами проходят по всей Европе. Данные процессы некорректно называть "инквизиционными", поскольку, строго говоря, Инквизиция как специальный следственный институт официально учреждается только в начале XIII в., о чем будет сказано ниже. Примечательно, что особенно много катаров в процентном отношении обнаруживается среди священнослужителей и знати, то есть среди носителей элитной культуры.

Наиболее интересное положение с умеренными дуалистическими учениями складывается на Балканах. Этот регион, близкий к Византии и, соответственно, к ближневосточному ареалу традиционного распространения гностицизма и манихейства, оказывается наиболее подверженным процессам культурной диффузии. С другой стороны, изолированное положение Балкан по отношению к Западной и Центральной Европе исключало оперативное вмешательство ортодоксально настроенных сторонников жестоких мер против еретиков, какими по факту чаще всего выступали каноники Франции и Германии. По этой причине богомильство, прообраз ереси катаров, возникло именно в Болгарии и по этой же причине, трансформировавшись в ересь патаренов (как принято обычно называть катарского типа ереси в Италии) удержалось на Балканах дольше, чем в Западной Европе.

Вторым после Болгарии крупным балканским центром, где девиантное мышление оказало ощутимое воздействие на культуру, стала Босния. В конце двенадцатого века Кулин – бан, то есть светский правитель Боснии – был посвящен в катары, а вслед за ним приняли посвящение 10,000 его последователей. Таким образом, произошло беспрецедентное по масштабам обращение элиты целого государства в новую религию, которая была официально осуждена во всем христианском мире как еретическая.

В это время Босния находилась в сфере влияния католической Венгрии и, соответственно, принятие новой веры (учение катаров под определенным углом можно рассматривать не только как христианскую ересь, но и как самостоятельную религию; это же утверждение справедливо и для манихейства) идентифицировалось в сознании боснийцев с борьбой за независимость. Нечто подобное, кстати, наблюдалось и в богомильской Болгарии, которая перманентно вела пограничные войны с Византией.

Примечательно, что когда в середине XV в. Томаш, король Боснии, все-таки был обращен в католичество, 40,000 катаров покинули страну и переселились в труднодоступные горные районы Герцеговины. И только когда Балканы были полностью завоеваны турками, ересь катаров прекратила свое существование. Некоторая часть катаров приняла православие, однако большинство предпочло ислам.

 

4. Альбигойцы

Основные доктринальные положения катаров удобнее всего рассмотреть на примере альбигойской ереси, распространенной в Южной Франции на протяжении XII-XIII вв. Английский религиовед Н.Вебер указывает на следующие причины укоренения и развития дуализирующего мышления в Южной Франции (Лангедоке):

– (а) обманчивая простота абсолютного дуализма в сравнении со сложной диалектикой христианского монотеизма-тринитаризма;

– (б) подверженность Южной Франции воздействию элементов иудейской и исламской эзотерики за счет близости "космополитической" в то время Сицилии и мусульманской Испании;

– (в) сравнительный избыток досуга и высокое благосостояние жителей Лангедока.

Все три причины достаточно важны, поскольку позволяют обнаружить важные закономерности, связанные с проявлением в культуре девиантного мышления дуализирующего и рационализирующего типов:

– (а) стремление к отходу от апофатики в угоду катафатике;

– (б) укоренение на маргиналиях культуры, наиболее подверженных процессам культурной диффузии;

– (в) неразрывная связь с интеллектуальной деятельностью элиты общества, что можно переформулировать следующим образом: если трансцендирующее мышление обычно обнаруживаем у личностей, склонных к афористичности пророков, то дуализирующее и рационализирующее – у философов, склонных оперировать сложными категориальными структурами.

Базовые положения о двух противостоящих и противоборствующих началах – злом и благом – свойственны ереси альбигойцев так же, как и другим сектам катаров, и не являются чем-то принципиально новым. Однако именно ересь альбигойцев оказала одно из наиболее существенных инновационных воздействий на средневековую культуру и до некоторой степени вывела ее из того состояния гомеостаза, в котором она находилась в IX-X вв.

Будучи достаточно тщательно разработаны, дополнены любопытными подробностями и сохранены для истории полемически настроенными клириками-католиками (Этьен де Бурбон, Цезарий Гейстербахский и другие), воззрения альбигойцев представляют собой наиболее полную из известных картину средневекового дуализирующего мышления.

Злое начало альбигойцы объявляли источником всех естественных феноменов, начиная от роста растений и заканчивая землетрясениями, войнами и другими масштабными катаклизмами. Злое начало сотворило человеческое тело и является "автором" греха, который происходит от материи, а не от духа. Ветхий Завет по большей части был вдохновлен злым началом. Однако Новый Завет вдохновлен благодетельным Господом, он же является и творцом человеческих душ, которые были заключены в материальные оболочки злым началом после того, как последнему удалось совратить души и те покинули царство света.

Земля – это и есть ад, место наказания для человеческих душ. Между тем, это наказание не будет длиться вечно, и все те, кто в актуальном земном существовании проявят свою святость, будут освобождены и обретут подлинно духовное существование на небесах. Души же тех, кто в данной жизни освобожден не будет, переродятся вновь, в новых телах, и продолжат свои мучения на земле, до тех пор, пока не придут к истине и не очистятся от скверны.

Чтобы провозвестить это освобождение, Бог послал на землю Иисуса Христа, который, будучи весьма совершенен духовно, все-таки являлся не богом, а смертным существом. Спаситель не мог взять несовершенное человеческое тело, поскольку оно, будучи сотворено из материи, находилось бы под властью злого начала. По этой причине тело Иисуса было сотворено из "небесной субстанции", и именно в таком теле Спаситель вошел в ухо Девы Марии. Чтобы воспользоваться плодами его искупительной жертвы, каждый должен стать членом Церкви Христа (то есть альбигойцем).

Из своей трактовки христианского предания альбигойцы делали весьма своеобразные, хотя и достаточно последовательные выводы. Коль скоро материя сотворена злым началом, то для человеческой души предпочтительным является скорейшее освобождение от нее. Поэтому у альбигойцев всемерно приветствовались ритуальные самоубийства, которые являлись результатом длительного истощающего плоть голодания (лат.endura). Предельное ограничение сексуальных контактов (в идеале – полный отказ от таковых), также представляло собой "совершенную цель".

Сожительство мужчин и женщин в браке с целью детопроизводства объявлялось незаконным, поскольку оно умножает количество тел, "темниц для души"; по этой же причине приветствовались разводы. Для "несовершенных" (имперфекты, креденты) адептов альбигойства в качестве крайне нежелательной, но допустимой поблажки разрешалось вести беспорядочную половую жизнь. Вообще, альбигойцы крайне негативно относились к любым формам репродукции материи, в том числе в животном мире, в сфере ремесленного производства и сельского хозяйства. (Как тут не вспомнить столь любимую Х.Л.Борхесом формулу "Зеркала и совокупление отвратительны, ибо они умножают сущности"!)

Это наиболее специфичное доктринальное положение альбигойцев (и других катаров) впоследствии послужило своеобразной "лакмусовой бумажкой" при расследованиях против еретиков. Например, когда в конце XIII в. проводилось многолетнее следствие в деревне Монтайю, жители которой обвинялись в катарской ереси, большинство обвинений было отклонено на основании того, что обвиняемые жили в законном браке со своими мужьями (женами).

Скотоводство считалось греховным, интенсивное земледелие – тоже. Альбигойцы воздерживались от животной пищи, исключение делалось только для рыбы, которую, в отличие от коров, коз или овец, не нужно было собственноручно разводить, то есть умножать количество живой материи. Помимо этих ограничений, альбигойцы практиковали длительные и очень строгие посты. Ко всем альбигойцам предъявлялось требование абсолютной верности общине. Весьма примечательно, что альбигойцы полагали совершенно неприемлемыми войны и смертные казни.

Члены секты делились на две категории: "совершенные" (перфекты, лат.perfecti) и "верующие" (креденты, лат.credentes). К числу "совершенных" принадлежали те альбигойцы, которые прошли обряд посвящения (consolamentum). Последних было весьма мало (как и "пневматиков" в гностических общинах Поздней Античности), поэтому каждый перфект следил за значительным числом кредентов: соблюдают ли они морально-этические предписания альбигойского учения.

Перфектами могли быть как мужчины, так и женщины; разница заключалась в том, что женщины-перфекты были "прикреплены" к общине, в то время как мужчины-перфекты, напротив, совершали продолжительные вояжи, проводя инициационные церемонии для кредентов, прошедших испытательный срок. В отношении длительности испытательного срока не существовало ни малейшей определенности. Креденту было гарантировано только одно: он будет посвящен в перфекты перед смертью.

Поскольку креденты жили в миру, среди благоверных католиков, то перфекты не настаивали на том, чтобы креденты следовали всем положениям альбигойской доктрины. Так, креденты имели право заводить семью, заниматься земледелием и скотоводством, участвовать в войнах и т.д. От них требовалось лишь соблюдение десяти заповедей, которые по сути ничем не отличались от ортодоксальных католических. (Напомним, что альбигойцы не отрицали истинность Нового Завета и, естественно, признавали заповеди блаженства, провозвещенные Христом в Нагорной проповеди.)

Внутрицерковная иерархия альбигойцев состояла из епископов и диаконов. Епископы избирались из числа перфектов, во время церемонии инициации им ассистировали двое диаконов, "старший сын" и "младший сын". Консоламентум, церемония инициации, представляла собой своеобразное духовное крещение, которое, по признанию католических авторов, по своей магической значимости может быть сопоставлено с аналогичным христианским таинством и, отчасти, с такими магическими актами, как рукоположение.

Существуют легенды об Альбигойском папе, эквивалентном по функциям и статусу папе Римскому, однако они не находят себе подтверждения ни в одном из достоверных источников. Так же, как и в католичестве, у альбигойцев наличествовал механизм отлучения (reconsolatio), который применялся против тех перфектов, которые были уличены в грехе.

Какова же была реакция институтов легитимации на возникновение нового учения? В целом ее можно охарактеризовать как первоначально достаточно либеральную (по сравнению с общим имиджем позднего Средневековья, которому оно обязано инквизицией) с постепенным усилением обличительного пафоса и переходом от дискуссий к физическому уничтожению противников.

Турский собор (1163 г.) постановил, что альбигойцы должны заключаться в тюрьму, а имущество общины – конфисковываться. Потом католическая и альбигойская общины предприняли несколько неудачных шагов к примирению, после чего Латеранский собор (1179 г.) подтвердил правомерность предыдущих суровых мер против еретиков. В 1194 г. умер Раймунд V, граф Тулузский, который был католиком. Ему наследовал Раймунд VI, принявший альбигойскую ересь. Однако в 1206 г., оказавшись перед угрозой военного вторжения, Раймунд VI принес папе Иннокентию III клятву, что все еретики будут изгнаны из его владений.

Об этом времени Цезарий Гейстербахский в сочинении "О ереси альбигойской" пишет: "Сила ереси была так велика, что пшеница веры по всей той стране, казалось, превращена в плевелы заблуждения... Альбигойское заблуждение... вскоре заразило почти тысячу городов, и если бы не было подавлено мечом верных, то захватило бы и всю Европу."

К этому моменту альбигойская ересь распространилась если и не столь широко, как о том пишут средневековые апологеты инквизиции, то по крайней мере достаточно, чтобы вызвать рефлексию интеллектуалов и заставить говорить о себе всю Европу. Борьба с ересью сопровождалась регулярными антиклерикальными инцидентами, подобными следующему: "Владыка легат, архиепископ Вьеннский, назначил брата Арнаута Каталана, в то время монаха Тулузского монастыря, инквизитором по делам еретиков в альбийском диоцезе... Он осудил также несколько умерших и, повелев извлечь их из могил, тоже предал сожжению. Раздраженные этим жители Альби вознамерились его утопить в реке Тарне, но избитого, в разорванной одежде, с кровоточащим лицом все же, по настоянию некоторых, отпустили. Он же, когда толпа волочила его, восклицал: "Да будет благословен Господь наш Иисус Христос!"

В 1207 г. два испанских монаха, Диего, архиепископ Озмы, и Доминик Гусман (впоследствии канонизирован) предлагают папским легатам в Монпелье искоренить альбигойскую ересь и, спустя год, происходит фактическое основание знаменитого впоследствии Доминиканского Ордена (официальная дата основания ордена – 1215 г.).

В 1208 г. при загадочных обстоятельствах совершается убийство папского легата на территории Тулузы, которое инкриминируют графу Раймунду VI. В 1209 г. начинаются пресловутые Альбигойские войны – первая крупномасштабная религиозная усобица на территории Западной Европы, в которой принимают участие рыцари из всех значительных католических королевств и герцогств того времени. Перипетии Альбигойских войн, продолжавшихся на протяжении почти двадцати лет, выходят за рамки нашего реферата. Обратимся к их результатам.

 

Выводы

Во-первых, именно в ходе борьбы с альбигойской ересью было официально учреждено Святейшее Обвинение (1229 г.), обычно именуемое инквизицией (от лат.inquisitio, расследование), то есть возник новый могущественный институт, организационно не зависящий от любой другой светской или церковной инстанции и направленный на поддержание ценностей и норм христианского общества, поддержание любой ценой, то есть, в конечном итоге, вопреки декларируемым ценностям элитной христианской культуры. Из этого можно сделать первый важный вывод:

девиантное мышление способно изменять культуру не только в случае своей победы, но и в случае поражения.

Во-вторых, в результате беспощадных репрессий и перманентных военных операций был разорен и лишен политической самостоятельности один из наиболее развитых и культурно самобытных регионов христианского мира – Окситания (наиболее общее название для Южной Франции, включающее в себя и Прованс, и Лангедок). Несмотря на это, как вскользь замечает Н.Вебер, альбигойская ересь была окончательно искоренена лишь в конце XIV в., то есть спустя 160 лет после окончания Альбигойских войн.

Это свидетельствует о том, что дуализирующее девиантное мышление оказалось в состоянии спродуцировать устойчивую, герметичную субкультуру, которая, уйдя в подполье христианского мира, на века пережила и своих основателей, и своих наиболее рьяных противников. Таким образом,

даже в условиях жестоких репрессий альтернативная форма адаптации духовного опыта, каковой, в частности, является девиантное мышление, способна укореняться на маргиналиях культуры.

В-третьих, сам факт широковещательного признания папским престолом того, что в Европе существуют и распространяются еретические секты, якобы враждебные самой сути христианства, существенно деформировал ментальность человека позднего Средневековья.

С точки зрения ортодоксально, и притом не критически мыслящего христианина, линия напряженного, исполненного опасностей противостояния между христианским и не-христианским, взаимно враждебными мирами, которая раньше мыслилась отодвинутой куда-то далеко на восток и на юг, приблизилась вплотную к каждому субъекту христианской культуры, потому что теперь еретики были повсюду и о том провозвещалось в полный голос ex cathedra.

Можно сказать, что если раньше католический духовный универсум представлял собой герметичное, закрытое, цельное тело с почти непроницаемыми границами, то теперь границы с предельно осознаваемой отчетливостью прошли "по живому". Если соотнести метафору "культура-организм", лежащую в основе организмического подхода в культурологии, и метафору "христианское общество"-"тело", свойственную средневековому прото-социальному философствованию, можно сказать, что некоторая часть христианского тела, христианское "я", осознало свою еретическую часть как "не-я". То есть,

репрессии против дуализирующего девиантного мышления неизбежно влекут за собой ответную поляризацию, дуализацию культуры, инспирирующей данные репрессии.

 

 

Список литературы

Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. – М.: Искусство, 1972. – 318 с.

Блок М. Короли-чудотворцы: Пер. с франц. – М.: Языки русской культуры, 1998. – 712 с.

Брук К. Возрождение XII в.: Пер. с англ. // Богословие в культуре средневековья. – Киев: Христианское братство "Путь к истине", 1992. – С.119-226.

Григорий Турский. История франков.: Пер. с латыни Савуковой В.Д. – М. Наука. 1987. – Серия "Литературные памятники".

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта: Пер. с англ. – М.: Наука, 1993. – 432 с.

Кузнецов Б.Г. Идеи и образы Возрождения. – М.: Наука, 1979. – 280 с.

Михайлов Д.А. Роман и повесть Высокого Средневековья. // Средневековый роман и повесть. – М.: Художественная литература, 1974. – С.5-28.

Подорога В.А. Выражение и смысл. – М.: Ad Marginem, 1995. – 427 с.

Фуко М. Жажда познания (История сексуальности – I): Пер.с франц. – Харьков: Око, 1997. – 240 с.

 


<<< скачать этот реферат в формате doc >>>


Литература Средних Веков

Новости

  
Апрель, 29
Сайт открылся! Более 100 статей, 2000 иллюстраций,
великолепные карты, эксклюзивные материалы о всех сторонах средневековой жизни!
   

 

Апрель, 24
Состоялось открытие интернет-магазина электронных книг Александра Зорича ZorichBooks.com. Интернет-магазин ZorichBooks.com создан специально для торговли электронными книгами (файлами) Александра Зорича от лица самого автора. Магазин расположен по адресу: zorichbooks.com

 

Книги по истории и культуре Средневековья

Друзья

 Магазин электронных книг Александра Зорича
 Писатель Александр Зорич
 X Legio

 

Реклама

 Новый роман Александра Зорича "Пилот-девица": скачай его прямо сейчас оттуда, где лежат все романы серии "Завтра война"

Назад

Назад

В начало разделаВпередВперед
 

 

 


2012 (с) Александр Зорич
Писатель Александр Зорич